Восьмая глава - это глава великого переворота. Аман повешен, однако сам указ все еще в силе и нависает над еврейским народом. Вся глава посвящена одному вопросу: как отменить указ, уже скрепленный царским перстнем, ведь «письмо, написанное от имени царя и скрепленное царским перстнем, нельзя отозвать». Мы пойдем по объяснению Мальбима, который раскрывает здесь целую систему юридических, политических и психологических расчетов, между которыми лавируют Эстер и Мордехай.
בַּיּוֹם הַהוּא נָתַן הַמֶּלֶךְ אֲחַשְׁוֵרוֹשׁ לְאֶסְתֵּר הַמַּלְכָּה אֶת בֵּית הָמָן צֹרֵר הַיְּהוּדִים, וּמָרְדֳּכַי בָּא לִפְנֵי הַמֶּלֶךְ כִּי הִגִּידָה אֶסְתֵּר מַה הוּא לָהּ. - В тот день отдал царь Ахашверош царице Эстер дом Амана, врага иудеев; а Мордехай предстал пред царем, так как Эстер открыла, кто он для нее.
Мальбим задает три вопроса. Во-первых, почему царь отдал дом Амана именно Эстер? Во-вторых, «а Мордехай предстал пред царем» - в чем здесь новшество? Любой человек, у которого есть судебное дело или просьба, предстает пред царем. В-третьих, почему нужно добавлять: «дом Амана, врага иудеев»? Амана мы уже прекрасно знаем, его имя упоминается в Мегиле десятки раз; что же добавляет это определение здесь?
Мальбим объясняет: существовал древний закон, гласивший: «Имущество казненных царем отходит царю». Такова алаха в отношении царей Израиля, и так же было принято у царей других народов. Если бы Амана повесили за бунт против царя, его дом и все его богатство перешли бы в царскую казну. Но Ахашверош хотел показать: я вешаю его не за то, что он взбунтовался против меня, а за то, что он посягнул на царицу и ее народ - именно это меня задевает и возмущает. А раз так, кто пострадавшая сторона от этого бунта? Царица Эстер. Имущество тех, кто восстал против царицы, отходит царице, и потому дом Амана был отдан ей.
И здесь открывается поразительная точность формулировки стиха. Если бы имелось в виду, что Аман считался бунтовщиком против царя, следовало бы написать: «отдал царь Ахашверош царице Эстер дом Амана, бунтовщика против царя». Но написано не так, а сказано: «врага иудеев» - то есть: знайте, почему я отдал дом Эстер, ведь я считаю Амана тем, кто враждовал против иудеев и царицы, а имущество того, кто враждует против царицы, отходит царице.
А по поводу слов «а Мордехай предстал пред царем» Мальбим говорит: царь тотчас возвеличил его и дал ему право входить к нему в любое время, когда пожелает. У других есть очередь, предварительное согласование, секретари. Мордехаю же было сказано: когда захочешь - входишь. Здесь сказано о двух вещах: что он вошел незамедлительно, и что отныне он мог приходить всегда, без предварительной записи. И помните: даже сама царица не могла войти к царю, если только он не протянет ей золотой скипетр, а Мордехаю была дана привилегия, которой не было даже у царицы.
וַיָּסַר הַמֶּלֶךְ אֶת טַבַּעְתּוֹ אֲשֶׁר הֶעֱבִיר מֵהָמָן וַיִּתְּנָהּ לְמָרְדֳּכָי, וַתָּשֶׂם אֶסְתֵּר אֶת מָרְדֳּכַי עַל בֵּית הָמָן. - И снял царь свой перстень, который он отнял у Амана, и отдал его Мордехаю; а Эстер поставила Мордехая над домом Амана.
Второй после царя носил царский перстень. Писание сообщает нам, что перстень перешел к Мордехаю сразу же, без малейшей паузы. Не следует думать, будто царь забрал перстень, надел его обратно себе на руку и лишь на втором этапе передал Мордехаю - нет, в то самое мгновение, когда его сняли с Амана, он был отдан Мордехаю.
И добавляет Мальбим: посмотри, ведь этот злодей хвалился двумя вещами - славой своего богатства и тем, как возвеличил его царь. И в одно мгновение Мордехай удостаивается и того, и другого: «приготовит грешник, а наденет праведник». В соответствии с величием Амана - «и снял царь свой перстень, который он отнял у Амана»; а в соответствии с его великим богатством - «и поставила Эстер Мордехая над домом Амана».
וַתּוֹסֶף אֶסְתֵּר וַתְּדַבֵּר לִפְנֵי הַמֶּלֶךְ, וַתִּפֹּל לִפְנֵי רַגְלָיו וַתֵּבְךְּ וַתִּתְחַנֶּן לוֹ לְהַעֲבִיר אֶת רָעַת הָמָן הָאֲגָגִי וְאֵת מַחֲשַׁבְתּוֹ אֲשֶׁר חָשַׁב עַל הַיְּהוּדִים. - И продолжала Эстер говорить пред царем, и пала к ногам его, и плакала, и умоляла его отвратить зло Амана Агагиянина и замысел его, который он задумал против евреев.
К этому стиху возникают три вопроса. Что означает это продолжение мольбы? Почему нагромождено столько выражений: "и говорила", "и пала", "и плакала", "и умоляла"? И в чем смысл удвоения: "зло Амана" и "замысел его, который он задумал"?
Комментаторы объясняют: Эстер увидела, что царь в ответ на ее просьбу обещает ей совершенно другое, а на саму суть просьбы вовсе не отвечает - и ее охватил страх. Почему он обещает мне другое? Потому что саму первоначальную просьбу он исполнять не намерен.
С чем это можно сравнить? Человек просит друга: "Устрой меня на работу туда, где работаешь ты, на этот большой и успешный завод". Друг отвечает: "Слушай, у меня есть знакомый автомеханик, к нему в автомастерскую я могу тебя устроить". Что из этого понятно? Что на свой завод он тебя уже не устроит. Как только тебе предлагают что-то второстепенное, само это предложение говорит: пойми заранее, о главном и речи быть не может. Или человек просит безвозмездную помощь в пятьдесят тысяч, а ему отвечают: "Я могу организовать тебе ссуду на десять тысяч". Ты сразу понимаешь: о безвозмездной помощи забудь, да и эти десять тысяч останутся лишь долгом.
Именно так рассудила и Эстер. Она сказала: "Проданы мы, я и народ мой, на истребление, убийство и погибель", а Ахашверош вовсе не ответил ей: "Я отменяю указ". Что же он сказал? Аман будет казнен, его дом будет отдан тебе, перстень перейдет Мордехаю. Все это прекрасно, но по сравнению с главной просьбой это сущие мелочи. Напротив, именно потому, что мне предлагают всевозможные десерты, я понимаю, что к основной трапезе меня не приглашают - первоначальную просьбу царь выполнять не собирается. Именно это и породило в ней глубокую тревогу.
Поэтому сказано: "И продолжала Эстер говорить" - она понимает, что сейчас нужно задействовать все возможные средства, ведь страшный указ на тринадцатое адара все еще в силе, и его необходимо отменить. Мальбим поясняет: иногда человек добивается исполнения своей просьбы убедительными речами и доводами, показывая, что это необходимо с точки зрения справедливости и закона, что так положено по праву, - и это "и говорила": разумные доводы, доказывающие, что по справедливости негоже уничтожать еврейский народ. А иногда путь справедливости и логики не находит дороги к сердцу, и действуют лишь мольбы, слезы и падение на колени, когда чувства трогают сильнее, - и это "и пала к ногам его, и плакала, и умоляла его". Она делает все возможное, чтобы отвратить зло Амана Агагиянина.
Практическая просьба Эстер заключалась в том, чтобы царь отправил гонцов, которые отозвали бы послания назад и отменили указ. Почему именно так? Напомним, что Аман разослал два вида писем: открытый указ ("патшеген") и тайные запечатанные грамоты. В открытом указе говорилось лишь "быть готовыми к этому дню", к тринадцатому адара, и там же было сказано, что в этот день вскроют тайные грамоты, содержащие руководство к действию - и мы уже объясняли глубокий расчет, стоявший за этим.
Эстер говорит: если господин мой царь отправит новые запечатанные грамоты, которые тоже будут вскрыты лишь тринадцатого адара, у меня возникают два опасения. Первое опасение: до тринадцатого адара, пока не вскроют письма, евреи перенесут множество бед, ведь враги будут издеваться над ними и притеснять их. И хотя те еще не знают в точности, что написано в тайных посланиях, они уже почуяли и поняли суть дела - готовится уничтожение евреев, и уже сейчас начинают травить их. Эти притеснения я хочу предотвратить, а грамоты, которые будут ждать тринадцатого адара, этой проблемы не решают. В этом смысл слов "отвратить зло Амана Агагиянина" - зло, происходящее прямо сейчас.
Второе опасение: в посланиях Амана написано, что евреи - испорченный народ, заслуживающий уничтожения. Когда придут твои грамоты, я боюсь, что поверят не последнему указу, а первому - будут больше склоняться к письмам Амана, где велено уничтожать, чем к твоим письмам, где сказано не уничтожать. И об этом она говорит: "и замысел его, который он задумал" - то, что он замыслил причинить им в будущем, тринадцатого адара. Вот две части ее просьбы: "зло Амана" - непосредственное зло, угнетающее их уже сейчас, и "замысел его, который он задумал" - практическое истребление, назначенное на тринадцатое число.
Здесь возникает серьезная проблема: «ведь писание, написанное от имени царя и скрепленное царским перстнем, нельзя отменить». Как же Эстер просит царя поступить вопреки законам Мидии и Персии? На это у нее есть два довода.
Первый довод: правило о том, что царский указ нельзя отменить, относится к случаям, когда решение исходит от самого царя. Здесь же все было иначе, инициатива исходила от министров - именно Аман обманул тебя, государь, и нечестно выманил твою печать. А согласно подходу Мальбима, Аман действительно обманул Ахашвероша: он не сказал ему, что замысел направлен против еврейского народа, сказав лишь «один народ», и не сказал, что собирается убить всех, а лишь «уничтожить их» («леабдам»), и Ахашверош понял это как отвращение от их веры. Следовательно, грамоты, приказывающие истребить еврейский народ, вовсе не от тебя исходят, а то, чего ты сам не постановлял, ничто не мешает отменить. Поэтому она говорит: «отвратить зло Амана» - это злодеяние Амана, а не твое.
Второй довод касается политического опасения: вдруг министры увидят, что царь меняет законы царства, и взбунтуются - что это за царь, который отказывается от собственных указов? На это она отвечает: свитки, в которых Аман повелел истребить евреев, все еще запечатаны и не вскрыты, и лишь в них заключен замысел уничтожения. В открытом же манифесте (патшеген), предназначенном для всех народов, написано только «быть готовыми к этому дню». Поэтому я предлагаю отозвать только запечатанные свитки. Они все еще остаются лишь «замыслом Амана, который он задумал» - мыслью, которая не осуществилась на деле и не была никому оглашена. Отзови их и пошли взамен другие запечатанные свитки, и никто не узнает, что ты изменил решение, ведь первоначального постановления никто не видел.
וַיּוֹשֶׁט הַמֶּלֶךְ לְאֶסְתֵּר אֵת שַׁרְבִיט הַזָּהָב, וַתָּקָם אֶסְתֵּר וַתַּעֲמֹד לִפְנֵי הַמֶּלֶךְ. - И протянул царь Эстер золотой скипетр, и поднялась Эстер, и встала пред царем.
Протягивание золотого скипетра было призвано дать ей возможность высказать свою просьбу подробно.
וַתֹּאמֶר אִם עַל הַמֶּלֶךְ טוֹב וְאִם מָצָאתִי חֵן לְפָנָיו, וְכָשֵׁר הַדָּבָר לִפְנֵי הַמֶּלֶךְ וְטוֹבָה אֲנִי בְּעֵינָיו, יִכָּתֵב לְהָשִׁיב אֶת הַסְּפָרִים מַחֲשֶׁבֶת הָמָן בֶּן הַמְּדָתָא הָאֲגָגִי אֲשֶׁר כָּתַב לְאַבֵּד אֶת הַיְּהוּדִים אֲשֶׁר בְּכָל מְדִינוֹת הַמֶּלֶךְ. - И сказала: если угодно царю, и если я нашла милость пред ним, и справедливо дело пред царем, и мила я глазам его, пусть будет написано вернуть свитки с замыслом Амана, сына Амдаты, агагиянина, которые он написал, чтобы погубить иудеев во всех областях царя.
Четыре выражения, повторяющиеся и переплетающиеся: «если угодно царю», «и если я нашла милость пред ним», «и справедливо дело пред царем», «и мила я глазам его». Зачем все это? И что значит «вернуть свитки с замыслом Амана»?
Объясняет Мальбим: просящий о чем-либо другого человека должен учитывать две стороны. Либо ты исполняешь просьбу ради самого просящего - ты знаешь меня, любишь меня, ты мой друг, и хотя тебе это неудобно, ты исполняешь мою просьбу, чтобы доставить мне радость. Либо ради самого дела, о котором просят - ты рассчитываешь и видишь, что само дело выгодно тебе, или же что по справедливости и чести так поступить правильно.
И в каждом из этих двух аспектов есть две грани: со стороны симпатии (нахождения милости) и со стороны пользы. Симпатия: либо сам просящий приятен тебе, либо само дело приходится тебе по душе. Польза: либо польза от просящего - исполнив просьбу, я укреплю отношения и смогу обратиться к тебе в будущем; либо польза от самого дела - в нем самом есть для меня прямая выгода.
И посмотри: Эстер охватила все четыре эти возможности! Сначала со стороны симпатии: «если угодно царю» - само дело представляется ему благим и достойным; «и если я нашла милость пред ним» - сама просительница находит благоволение. А затем со стороны пользы: «и справедливо дело пред царем» - польза от самого дела, ведь все скажут: «вот праведный, честный и справедливый царь»; «и мила я глазам его» - польза от просящего, исполни просьбу ради собственной выгоды: чтобы я не умерла от безмерного горя, видя бедствие своего народа, и у тебя осталась живая царица, а не мертвая.
И в соответствии с этим она формулирует свою просьбу: пошли гонцов, чтобы вернуть запечатанные свитки, в которых заключен «замысел Амана», а не открытый манифест, представляющий собой «зло Амана». Действительно, государь, обнародованные грамоты вернуть сложнее, ведь это будет выглядеть как отмена твоего указа. Но запечатанные свитки, которые пока остаются лишь на уровне замысла, ты можешь отозвать - ведь никто не знает, что в них написано, царю не будет урона в почете, и не покажется, будто ты пошел на попятный.
כִּי אֵיכָכָה אוּכַל וְרָאִיתִי בָּרָעָה אֲשֶׁר יִמְצָא אֶת עַמִּי, וְאֵיכָכָה אוּכַל וְרָאִיתִי בְּאָבְדַן מוֹלַדְתִּי. - Ибо как смогу я смотреть на бедствие, которое постигнет народ мой, и как смогу я смотреть на гибель соплеменников моих?
И здесь тоже есть удвоение: «на бедствие, которое постигнет народ мой» и «на гибель соплеменников моих». Объяснение таково: почему недостаточно просто написать другие указы, вручить их сановникам и изложить в них новое постановление? Эстер отвечает, указывая на два опасения, о которых говорилось выше. «Как смогу я смотреть на бедствие, которое постигнет народ мой» - это бедствие нынешнее, промежуточное: мой народ преследуют, грабят и подвергают поношению. Ведь уже ходят слухи и догадки, и хотя запечатанные послания еще не вскрыты, все понимают, что народ, над которым тринадцатого адара учинят расправу, - это евреи, и их уже начинают притеснять. А указы, которые будут дожидаться тринадцатого адара, ничем здесь не помогут. «И как смогу я смотреть на гибель соплеменников моих» - это опасение за будущее: когда тринадцатого адара вскроют оба указа, увидят два противоречащих предписания - в одном велено истреблять евреев, а в другом уничтожать их врагов. И кто поручится, что они выберут второе?
וַיֹּאמֶר הַמֶּלֶךְ אֲחַשְׁוֵרֹשׁ לְאֶסְתֵּר הַמַּלְכָּה וּלְמָרְדֳּכַי הַיְּהוּדִי: הִנֵּה בֵית הָמָן נָתַתִּי לְאֶסְתֵּר וְאֹתוֹ תָּלוּ עַל הָעֵץ עַל אֲשֶׁר שָׁלַח יָדוֹ בַּיְּהוּדִים. - И сказал царь Ахашверош царице Эстер и Мордехаю-иудею: вот, дом Амана я отдал Эстер, а его самого повесили на дереве за то, что он наложил руку на иудеев.
На первый взгляд, этот ответ вовсе не ответ: его спросили о пшенице, а он ответил о ячмене. Эстер говорит о целом народе, который собираются истребить, а царь отвечает ей про дом Амана и про его повешение на дереве - как это может успокоить?
Однако здесь заложен глубокий и точный ответ. Наместник в каждой области получит два противоречащих указа. Казалось бы, ему выгоднее обнародовать первый и расправиться с евреями. Но этот сановник видит: дом Амана царь отдал Эстер, а самого Амана повесили на дереве. И за что? За то, что посягнул на евреев! Наместник тут же насторожится и скажет себе: не стоит ввязываться в неприятности, настроения во дворце переменились. Тот, кто замышлял зло против евреев, уничтожен, а его дом передан дому Мордехая. Какое послание мне предать огласке? Второе, где сказано, что евреи отомстят своим врагам, ведь видно, что царь благоволит к евреям; а первое я лучше скрою. Говорит Ахашверош царице Эстер: в этом отношении ты можешь быть спокойна и по поводу второго опасения - всем известно, что дом Амана передан Эстер, а сам Аман казнен за козни против евреев, и сановники не посмеют открыть послания Амана, а огласят лишь вторые указы.
וְאַתֶּם כִּתְבוּ עַל הַיְּהוּדִים כַּטּוֹב בְּעֵינֵיכֶם בְּשֵׁם הַמֶּלֶךְ וְחִתְמוּ בְּטַבַּעַת הַמֶּלֶךְ, כִּי כְתָב אֲשֶׁר נִכְתָּב בְּשֵׁם הַמֶּלֶךְ וְנַחְתּוֹם בְּטַבַּעַת הַמֶּלֶךְ אֵין לְהָשִׁיב. - Вы же напишите об иудеях то, что вам угодно, именем царя, и скрепите царским перстнем, ибо указ, написанный именем царя и скрепленный царским перстнем, нельзя отменить.
С предложением Эстер - вернуть запечатанные указы и уничтожить их - царь не согласился: указ, написанный именем царя, отменить нельзя; что написано и запечатано, тому нет возврата. Но у меня есть совет, который снимет все твои опасения.
И здесь Мальбим предлагает поразительное толкование. В первых посланиях было сказано: «истребить, убить и погубить всех иудеев», но эту фразу вовсе не обязательно читать именно так! Ее можно прочесть: «истребить, убить и погубить всех» - точка. А кто это сделает? Иудеи. Подлежащее здесь - «иудеи», а не дополнение. Получается, что вторые послания вовсе не противоречат первым, а лишь поясняют их: они разъясняют, что слова «истребить, убить и погубить» относятся не к иудеям, но что иудеи сами истребят и убьют - своих врагов! В этом и заключается точность стиха: «Вы же напишите об иудеях то, что вам угодно» - то есть относительно слова «иудеи» напишите и растолкуйте так, как сочтете нужным, объяснив, что иудеи являются субъектом действия, а не объектом. Тем самым вы спасаетесь от приговора первых писем, действовать будут только вторые, отзывать первые назад не требуется, и нет опасения, будто царь отменил собственный указ: первые остаются в силе, а вторые лишь раскрывают в них новый простой смысл.
Мальбим признает, что такое толкование несколько натянуто, и по простой причине: указы ведь были написаны «в каждую область ее письменами и каждому народу на его языке». На иврите благодаря тонкостям языка еще можно предложить такое прочтение, но далеко не во всяком языке это возможно, и явно существуют языки, где даже при всех словесных ухищрениях невозможно столь кардинально перевернуть смысл фразы.
Поэтому Мальбим предлагает иной путь, и к нему необходимо предисловие. Если человек говорит: "Реувен побьет Шимона", а затем говорит: "Реувен не побьет Шимона" - он противоречит сам себе; определись, побьет или не побьет. Но если он сказал: "Реувен побьет Шимона", а затем сказал: "Шимон побьет Реувена" - здесь нет никакого противоречия: и тот будет бить, и этот будет бить, пусть подерутся.
Следовательно, если бы Ахашверош написал, что народы не должны истреблять евреев, он бы прямо противоречил первым посланиям, и вышло бы, что он их отменил, тогда как указ, скрепленный царским именем, отменить нельзя. Поэтому он так не написал, а написал, чтобы евреи истребили враждующие с ними народы. Прежде было написано, что народы истребят евреев, а теперь написано, что евреи истребят своих врагов - и противоречия здесь нет вовсе.
Но проблема все же остается. Ведь когда завязывается драка, никто не знает, чем все закончится, и более того: евреи во всех странах своего рассеяния вовсе не были воинами. И когда ты постановляешь, что этому разрешено уничтожать и тому разрешено уничтожать, шансы народов на успех гораздо выше шансов евреев. Что же ты выиграл, Ахашверош? Ты добился того, что не отменил первые указы, но не добился спасения народа Эстер. Чем же ты в таком случае успокаиваешь Эстер?
Восьмая глава открывается переходом всего от Амана к Мордехаю: перстень - взамен его величия, а дом - взамен его богатства, "злодей приготовит, а праведник наденет", а выражением "притеснитель иудеев" намекается, что Аман был повешен как бунтовщик против царицы и ее народа, и потому имущество его отходит царице. Эстер, понимая по этим малым уступкам, что главная ее просьба все еще не исполнена, обращается одновременно и с разумом, и с чувством - "и говорила", "и пала", "и плакала", "и умоляла" - и излагает два опасения: "зло Амана" в настоящем и его "замысел" на будущее. При этом она утверждает, что здесь нет никакой отмены царского указа, ведь он исходил не от царя, а запечатанные грамоты все еще остаются лишь на уровне замысла. Ее просьба соткана из четырех подходов: снискание благоволения и польза, со стороны просителя и со стороны того, кого просят. Царь не готов отозвать указ, но дает разрешение "писать об иудеях, как вам угодно" - сделать евреев субъектом, а не объектом действия, и составить грамоты, которые не противоречат первым, но разворачивают острие меча в обратную сторону. И при всем этом остается главный вопрос: чем же будет обеспечена победа тех, кто вовсе не был людьми войны?