В этой части главы царь Шломо продолжает свой глубокий самоанализ. Испытав радость, вино, грандиозное строительство и накопление богатств, он обращается к проверке самой мудрости: является ли она конечной целью? Есть ли в ней подлинное преимущество? И главный вопрос, который проходит через весь этот отрывок, - это вопрос о конце: если и мудрец, и глупец умирают и ложатся в землю, то что я, собственно, приобрел благодаря мудрости? Последуем за текстом стихов по порядку.
הֶחָכָם עֵינָיו בְּרֹאשׁוֹ וְהַכְּסִיל בַּחֹשֶׁךְ הוֹלֵךְ וְיָדַעְתִּי גַם אָנִי שֶׁמִּקְרֶה אֶחָד יִקְרֶה אֶת כֻּלָּם׃ - «У мудрого глаза его в голове его, а глупый во тьме ходит; но узнал и я, что одна участь постигнет их всех».
Ибн Эзра объясняет: «У мудрого глаза его в голове его» - он идет при свете, внимательно глядя под ноги при каждом шаге. «А глупый во тьме ходит» - закрывает глаза, чтобы не видеть. И об этом говорит Шломо: «Но узнал и я, что одна участь постигнет их всех». Иными словами: не думайте, будто я полагал, что занятие науками дает подлинное превосходство над легкомыслием и глупостью. Обратите внимание: мудрость, о которой идет речь здесь, согласно Ибн Эзре, - это светская, общая мудрость: все науки и познания, которых достиг Шломо, а вовсе не Тора и не заповеди.
Ведь я познал, что одна участь ждет их всех: и человека, умудренного в делах этого мира, и глупца, погрязшего в легкомыслии, - с обоими происходит одно и то же. А если сказать, что достоинство человека, постигающего науки, выше достоинства того, кто предается глупости и легкомыслию, то у них должны были бы быть разные результаты, они должны были бы отличаться тем, что происходит с ними впоследствии. Но вот я вижу, что это не так.
וְאָמַרְתִּי אֲנִי בְּלִבִּי כְּמִקְרֵה הַכְּסִיל גַּם אֲנִי יִקְרֵנִי וְלָמָּה חָכַמְתִּי אֲנִי אָז יֹתֵר וְדִבַּרְתִּי בְלִבִּי שֶׁגַּם זֶה הָבֶל׃ - «И сказал я в сердце своем: участь глупого постигнет и меня, так зачем же я стал тогда столь мудрым? И сказал я в сердце своем, что и это - суета».
Продолжает Ибн Эзра: здесь Шломо поясняет свою мысль. Увидев достоинство мудрости во всех делах этого мира, я сперва думал, что в ней и заключается цель и суть. Но затем я спросил себя: если эта мудрость - высшая цель, почему же итог мудреца и глупца совершенно одинаков? В рамках материального мира разницы между ними нет. Если так, зачем я приобрел столько мудрости? Ведь в конечном счете участь мудреца - это участь глупца, и какую же пользу принесла мне моя мудрость?
И если вы возразите: «Но по крайней мере временно мудрец всем нужен - он профессор, доктор, декан в университете, и в свое время у него есть польза и преимущество перед глупцом!» На это отвечает Шломо: если эта мудрость наук не вечна, то «и это - суета». А «суета» (эвель), как мы уже объясняли с самого начала книги, подобна пару, который поднимается и тут же рассеивается, - нечто не имеющее подлинного постоянства. А если у нее нет вечного существования, что остается? Только здесь, в этом мире, тебя называли ученым, здесь ты был доктором и профессором, - но все это улетучивается. Разве есть какая-то разница между профессором и торговцем на рынке через минуту после того, как они оказались в могиле?
Порой верно даже обратное: положение простого торговца с рынка зачастую намного лучше, ведь он был простым человеком с искренней верой, пусть даже не был праведником или образцовым слугой Творца. В то время как тот, при всех своих познаниях, отверг основы веры, - так чем помогла ему его ученость? И мы воочию видим, что огромное зло исходит как раз из академических кругов: главные злодеи в Газе вышли из университета Бирзейт; а те, кто обращается к зарубежным университетам с вопросом «почему вы не бойкотируете государство Израиль, ведь это государство апартеида» - кто они? Это здешние университетские доктора и профессора, сами призывающие к академическому бойкоту. Получается, что нередко именно тот, кто преуспел в светских науках, оказывается в куда более плачевном состоянии. Говорит Шломо: какое преимущество дает накопление мирской мудрости перед глупостью и легкомыслием, если все это ограничивается лишь кратким мигом земного существования и ничего от этого не остается? Воистину, это суета.
Раши дает иное толкование: Шломо говорит здесь о мудрости Торы и служения Всевышнему. Согласно этому, Шломо рассуждает так: коль скоро оба умирают, участь нечестивца постигнет и меня. Внешний финал праведника и грешника одинаков: нет человека, который в конце концов не сошел бы в «дом собрания всех живущих» - в могилу. Был ли человек великим мудрецом, беззаветным праведником, преданно служившим Творцу, или закоренелым злодеем - всех предают земле, все опускаются глубже десяти ладоней. «И сказал я в сердце своем: участь глупого постигнет и меня, так зачем же я стал тогда столь мудрым?»
И тут же сказано: "И сказал (дибарти) я в сердце моем, что и это - суета". Мы уже упоминали различие между выражениями "амарти вэ-либи" ("сказал я в сердце моем") и "дибарти вэ-либи": первое относится к мысли, не соответствующей истине, а второе - к истине. То есть вначале я подумал ошибочную мысль: "участь глупого постигнет и меня", ведь в конце концов умирают все. Но затем я обратился к истине в сердце своем: "и это - суета". В чем же суета? Суета - это думать, будто мудреца и глупца постигает одна и та же участь, ведь память о мудреце и о глупце после их смерти вовсе не одинакова: одного поминают добром, а другого - с позором.
כִּי אֵין זִכְרוֹן לֶחָכָם עִם הַכְּסִיל לְעוֹלָם בְּשֶׁכְּבָר הַיָּמִים הַבָּאִים הַכֹּל נִשְׁכָּח וְאֵיךְ יָמוּת הֶחָכָם עִם הַכְּסִיל׃ - Ибо нет вечной памяти о мудреце наравне с глупцом, так как в грядущие дни все уже будет забыто; и как же умрет мудрец наравне с глупцом?
Почему ты говоришь: "участь глупого постигнет и меня"? Пустое дело так утверждать! Пустое заблуждение - считать, что их положение одинаково, ведь вовеки различие между мудрецом и глупцом остается сущностным. В этом мире ты прав: все идут одним путем, все умирают и все ложатся в могилу. Но знай, что в вечности нет памяти о мудреце наравне с глупцом: память праведного мудреца благословенна, и ему принадлежит вечность в мире истины, в Мире Грядущем, а глупец умрет, имя его исчезнет, и на этом все закончится. Даже если здесь, в этом мире, ты не видишь разницы, впоследствии, в вечности, разница будет колоссальной. Мир не заканчивается земной жизнью, а если он здесь не заканчивается, то сам факт того, что оба умирают здесь, ровным счетом ни о чем не говорит.
Рав Саадия Гаон объясняет: слова "нет памяти о мудреце наравне с глупцом" означают, что они никогда не будут поминаться одинаково, ведь об одном вспоминают с похвалой, а о другом - с презрением. Даже здесь, в этом мире, о них не помнят одинаково: праведника поминают добрым словом, а глупца и нечестивца - с осуждением, и каждый раз, когда звучит его имя, его проклинают.
А в мидраше "Песикта Зутрата" приводится: "Нет памяти о мудреце наравне с глупцом" - это Руах а-Кодеш (святой дух) возвещает: не говори "участь глупого постигнет и меня", ибо нет памяти о мудреце наравне с глупцом вовеки. Ведь заслуга праотца Авраама пребывает вовек, а Нимрод сгинул без следа. Это тот самый мидраш, о котором мы говорили ранее, где каждый из них мог бы подумать: "участь глупого постигнет и меня". Авраам был велик в свое время, и Нимрод был велик в свое время; Моше был велик в свое время, и Билам был велик в свое время. Но Руах а-Кодеш говорит: не ошибайся! Заслуга Авраама пребывает вовек, а Нимрод сгинул; заслуга Яакова пребывает, а об Эсаве не осталось доброй памяти; Тора Моше вечно называется его именем, а Паро ушел в вечное поругание; заслуга Давида жива навеки, а память об Ахитофеле развеялась.
"Так как в грядущие дни все уже будет забыто" - все злодейство нечестивцев предается забвению. И как же ты скажешь: "умрет мудрец наравне с глупцом"? Даже если и того называют "рабби", и другого называют "рабби", когда оба войдут в одно собрание, одного спросят - и он ответит, а другой будет сидеть в оцепенении и молчать. В конечном счете все откроется: память о них не одинакова, одного поминают к благословению, а другого, глупца, - к проклятию.
Комментарий "Имрей Шефер" продолжает свою линию: весь этот разговор здесь идет о естественных науках, о людях, сведущих в общих светских дисциплинах. И об этом говорит Шломо: "Зачем же я стал мудрее, и сказал я в сердце моем, что и это - суета". Не было никакого смысла в том, что я умножал светские познания, ведь в знании общих наук у меня нет никакого сущностного преимущества перед остальными, и в конце концов умирают все. А если ты возразишь: мы ведь видим огромное различие, ученого в естественных науках поминают добром, а глупца - с насмешкой или вовсе забывают, на это Шломо и отвечает: знай, со смертью все это сотрется. Кто сегодня помнит ученых, живших тысячу или две тысячи лет назад?
Если же скажут, что имена некоторых все-таки остались, то книга "Коль Эфраим" замечает: действительно, мы встречаем память об отдельных ученых народов мира - Аристотель, Платон, Ньютон. Но это единицы из бесчисленного множества. Неужели только они и были мыслителями на протяжении всех поколений? И мало того, что их считанные единицы, так что же вообще осталось от их мудрости? Возьмите их теории: сегодня, когда у нас есть научные приборы для их проверки, выясняется, что в девяноста процентах случаев они говорили совершеннейшие нелепости. Да, они достигли немалого по меркам своих скромных возможностей: у них не было телескопа "Хаббл", они смотрели в трубку с двумя стеклами, словно пираты, и что они вообще могли разглядеть? Но сегодня, с космическими кораблями и сложнейшими приборами, измеряющими волны, свет и расстояния до далеких звезд, все их выводы выглядят абсолютно примитивными, и мы знаем мир совсем не таким, каким его представляли они.
Или взять Дарвина: он выдвинул теорию, от которой в свое время пришли в такой восторг, что никто даже не удосужился проверить ее как следует. А спустя несколько десятилетий от нее камня на камне не осталось. Нужно обладать поистине воспаленным воображением, чтобы вообразить, будто из одной живой клетки сам собой возник сложнейший человек. Сегодня известно, что одна-единственная клетка ДНК устроена сложнее целого мегаполиса, а у человека таких клеток триллионы. Как вообще может прийти в голову мысль, будто все это появилось само по себе и развилось вслепую? Совершенно очевидно, что это чистейшая бессмыслица. То же самое в психологии: Фрейд - от его теории сегодня почти ничего не осталось, кроме самого метода психоанализа. Каждые пятьдесят лет все переворачивается с ног на голову, потому что научный мир начинает понимать вещи совершенно иначе, и все прежние концепции оказываются пустой тратой времени.
А кто сегодня в медицине станет рассуждать на языке средневековых "гуморов"? Черная желчь, зеленая желчь, кровь, флегма... Если возобладает зеленая желчь, человек будет страдать от таких-то симптомов - все книги древних врачей описывали медицину через призму четырех соков организма и их дисбаланса. Сегодня ни один врач не пользуется этими категориями. Все это были плоды полного неведения, ведь теперь у нас есть медицинская аппаратура, способная заглянуть внутрь организма и показать истинные процессы. Выходит, даже если имя мудреца и осталось на слуху, то от всей его хваленой мудрости практически ничего не сохранилось для практики, за редчайшими исключениями. "Ибо нет вечной памяти о мудреце наравне с глупцом, так как в грядущие дни все уже будет забыто".
Поэтому, объясняет "Имрей Шефер", если бы светская мудрость действительно обладала подлинным непреходящим достоинством, мудрец не должен был бы умирать точно так же, как умирает глупец, а мы видим, что перед лицом смерти они равны. И "Коль Эфраим" добавляет: главная награда, на которую уповает такой мудрец, - это оставить свой след в истории. И не только мыслитель: любой политик, которому вовсе не обязательно быть мудрецом, жаждет оставить след, чтобы о нем говорили, что именно он подписал мирное соглашение. И пусть этот договор дырявый, как швейцарский сыр, и принесет тысячи погибших, не важно: главное, чтобы помнили, что мне дали Нобелевскую премию и моим именем назвали район города. Неужели ради этого можно посылать людей как пушечное мясо? Вот какая сокрушительная сила кроется в жажде оставить след. И об этом говорит Шломо: в конечном счете от его имени не остается ни доброй памяти, ни малейшей пользы. Почти все ученые и правители исчезли в веках, а оставшиеся имена исчисляются единицами. Но даже если твое имя и будут помнить, какая польза Платону от того, что сегодня кто-то повторяет его имя? Какая выгода Аристотелю, которого давно съели черви, от того, что о нем вспоминают, какое наслаждение это может ему принести? Таким образом, я воочию убедился, что умножение общих светских наук и знаний о природе вовсе не является подлинной целью человека.
וְשָׂנֵאתִי אֶת הַחַיִּים כִּי רַע עָלַי הַמַּעֲשֶׂה שֶׁנַּעֲשָׂה תַּחַת הַשָּׁמֶשׁ כִּי הַכֹּל הֶבֶל וּרְעוּת רוּחַ׃ - «И возненавидел я жизнь, ибо дурным показалось мне дело, что творится под солнцем, ибо все - суета и сокрушение духа».
Говорит Шломо: теперь, увидев это, я возненавидел жизнь. Какую жизнь? Жизнь временную, материальную, которой я занимался, мирские науки, в которые я вкладывал свое время. Ведь я увидел, что дурно для меня дело, творимое под солнцем, ибо стало мне ясно, что все это суета и сокрушение духа: от этого ничего не останется и ничего это мне не даст, и в конечном счете как смерть глупца, так и смерть мудреца во всех этих науках. «Реут руах» означает сокрушение духа, от корня, означающего шаткость и надлом: мало того, что из этого ничего не выходит, так человек еще и приобретает душевный надлом, вплоть до депрессии.
וְשָׂנֵאתִי אֲנִי אֶת כָּל עֲמָלִי שֶׁאֲנִי עָמֵל תַּחַת הַשָּׁמֶשׁ שֶׁאַנִּיחֶנּוּ לָאָדָם שֶׁיִּהְיֶה אַחֲרָי׃ - «И возненавидел я весь свой труд, над чем трудился под солнцем, ибо оставлю это человеку, который будет после меня».
Здесь Шломо разъясняет свои слова. Я сказал: «возненавидел я жизнь» - ведь в этой жизни я должен приобретать жизнь вечную, в этом мире я приобретаю Олам а-Ба (будущий мир). И вот я вижу, что тружусь в этой жизни над тем, что в конечном счете оставлю человеку, который придет после меня. Такую жизнь действительно стоит возненавидеть. Жизнь, в которой ты собираешь для вечности, - вот жизнь, которую нужно любить, и в ней удостаиваются озариться светом жизни. Но жизнь, где все, что ты сделал, приобрел, построил и создал, весь твой труд под солнцем, ты оставишь пришедшему после тебя, и он получит все на готовое, - и кто знает, как он распорядится всем этим?
וּמִי יוֹדֵעַ הֶחָכָם יִהְיֶה אוֹ סָכָל וְיִשְׁלַט בְּכָל עֲמָלִי שֶׁעָמַלְתִּי וְשֶׁחָכַמְתִּי תַּחַת הַשָּׁמֶשׁ גַּם זֶה הָבֶל׃ - «И кто знает, мудр он будет или глуп? А ведь он будет владеть всем моим трудом, над чем я трудился и в чем мудрствовал под солнцем. И это - суета».
Кто знает, кто придет после меня и овладеет плодами всех моих трудов? Ведь все то, что Шломо строил, создавал и совершал своей великой мудростью всю жизнь, - кто придет властвовать над этим? В книге «Имрей Шефер» сказано: нет сомнений, что Шломо творил сверхъестественные вещи благодаря своей колоссальной мудрости. Пример тому - дворец Шломо, другой пример - его трон, устроенный со столь поразительной мудростью, что никто не мог разгадать его устройство и принцип работы. Это подобно тому, как искусный мастер сделал изысканный сосуд и золотую вилку, а некий глупец, не понимая их ценности, взял эту драгоценную вещь, чтобы выгребать навоз, приняв ее за обычные вилы. Разве так можно? Ведь это драгоценная, тончайшая работа! Но тот просто не понял. Так и после меня может прийти глупец, который совершенно не оценит ничего из того, что я создал.
Однако «и это - суета»: сама подобная мысль суетна. Ведь о чем она говорит? Кто знает, мол, что сделают со всем этим после моей смерти! Но спроси себя: разве для тебя это должно иметь какое-то значение? Неужели ты думаешь, что после смерти тебя будет волновать, как поступили с тем, что ты оставил? Кто ездит на машине, кто живет в квартире, кому досталось имущество - разве тебе будет до этого дело?
Рассказывают о графе Потоцком: когда после перехода в еврейство его вели на казнь, чтобы сжечь на костре аутодафе, он шел с пением, повторяя «Ани маамин» («Верую»). Священники сказали ему: мы знаем, что сегодня мы смеемся над тобой, но там, наверху, ты отомстишь нам и посмеешься над нами. Он ответил им - и поразительно, какая ясность мысли была у него в последние минуты жизни: я расскажу вам кое-что из своего детства. Когда я был ребенком, я строил башни из песка, чудесные дворцы. А среди моих товарищей были злые мальчишки, которым нравилось меня задевать - я был графским сыном и, видимо, считался «барчуком», - и стоило мне достроить, как они прибегали, топтали и рушили все, что я создал с таким трудом. И мне было невыносимо больно. Раби Исраэль Салантер говорил, что разрушить ребенку башню из песка - все равно что взрослому человеку потопить авианосец: боль точно такая же, хоть со стороны и кажется: «подумаешь, ерунда».
И граф продолжил: тогда я говорил себе, что когда вырасту и получу власть и возможности, я отомщу им, я покажу им, они за все заплатят! И что же вы думаете, когда я вырос, я помнил тех мальчишек, ломавших мои песчаные замки? Разве мне было до них дело? И вы полагаете, что когда я окажусь там и удостоюсь созерцать лик Шхины после того, как отдал жизнь ради освящения Имени Творца, - высшее, к чему только может стремиться еврей, - меня будет волновать какой-то неразумный священник, сжегший меня? Неужели это будет заботить меня там, на Небесах?
И именно об этом говорит Шломо: я размышлял обо всей этой боли - ради кого ты здесь трудишься, что потом с этим сделают, что произойдет? И сказал: «И это - суета». Сама мысль о том, что станется со всем этим потом, суетна, ведь там тебя действительно нисколько не будет волновать, как распорядились плодами твоих трудов и что сталось с оставленным наследством. Ушедших из этого мира происходящее здесь занимает меньше всего: если человек был злодеем, то небесный суд над ним занимает его несравнимо больше происходящего внизу, ведь там решается его участь; а если он праведник, то он созерцает лик Шхины и пребывает со Святым, благословен Он, - разве его волнует квартира или имущество, оставшиеся внизу? Такие вещи его совершенно не занимают.
Мидраш Тегилим рассказывает: рабби Меир был лавларом, то есть софером (переписчиком священных текстов), писал свитки Торы, тфилин и мезузы, тяжело трудился и зарабатывал три сэлы в неделю. На одну сэлу он ел и пил, на одну одевался, а на третью содержал мудрецов Торы. Спросили его ученики: «Что же будет с твоими сыновьями, ведь ты не оставляешь им никакого наследства? На сэлу ты поел, на сэлу оделся - что же останется им?» Он ответил: «Если они будут праведниками, Всевышний пошлет им пропитание, как сказано: "Я был молод и состарился, но не видел праведника оставленным и потомков его, просящих хлеба"».
И об этом сказано здесь: «И кто знает, мудрым ли он будет или глупым, и станет властвовать надо всем моим трудом». Зачем мне оставлять имущество? Если я оставлю его, кто знает, будет ли тот, кто придет после меня, мудрецом или глупцом, и станет распоряжаться всем плодом моих трудов - быть может, на оставленные мной деньги он станет совершать грехи! Я знаю, на что трачу свои средства: на заповеди, на добрые дела, на изучение Торы - это прекрасно. Но тот, кто придет после меня, - кто знает? А если ты скажешь: «Но ведь нужно оставить ему, чтобы у него было» - если он будет достоин, у него и так будет; а если не будет достоин, то и не будет.
Подобное мы находим у Аккавьи бен Магалалэля, которого отлучили из-за четырех разногласий. Мишна в трактате Эдуйот рассказывает, что перед смертью он велел своему сыну уступить в этих четырех вопросах, и в конце сын спросил его: «Отец, может быть, ты порекомендуешь меня своим товарищам, чтобы они приблизили меня и приняли в свой круг?» Тот ответил ему: «Твои поступки приблизят тебя, и твои поступки отдалят тебя». И Яавец объясняет его ответ: «Напротив, я не хочу за тебя просить. Ведь если я порекомендую тебя, возможно, тебя приблизят, даже если ты этого не заслуживаешь, а этого я не желаю. Напротив, если твои дела нехороши - пусть они послужат причиной твоего отдаления, и благодаря этому ты исправишь свои пути». То есть мерилом твоего положения должны быть именно твои дела. И об этом же сказано здесь: зачем мне передавать имущество дальше? Если он будет достоин - оно будет у него само по себе, Небеса даруют ему; если нет - пусть совершит тшуву, приблизится к Всевышнему, и тогда ему дадут; а если нет, напротив, я хочу, чтобы ему не давали. Но оставлять ему богатство, не зная, как он им распорядится, - этого я не хочу.
וְסַבּוֹתִי אֲנִי לְיָאֵשׁ אֶת לִבִּי עַל כָּל הֶעָמָל שֶׁעָמַלְתִּי תַּחַת הַשָּׁמֶשׁ׃ - И обратился я к тому, чтобы сердце мое отчаялось во всем труде, над которым я трудился под солнцем.
Когда человек размышляет, как в предыдущем стихе, о том, кто же станет распоряжаться плодами его трудов, эта мысль повергает его в глубокое уныние. Человек, который тринадцать лет строил свой дворец, воздвиг Храм, чей трон не имел равных в мире, не говоря уже о несметных сокровищах и величии его славы, - если он станет думать, что будет со всем этим после его смерти, он уже сейчас погрузится в глубокую печаль и тоску. Говорит Шломо: как же я с этим справился? «И обратился я, чтобы предать отчаянию сердце свое».
Это подобно человеку, у которого украли ценную вещь или который потерял ее. Пока он погружен в свое горе и все его мысли заняты этой потерей, он все глубже впадает в тоску и уныние. Но если он скажет себе, несмотря на то, как эта вещь была ему дорога и сколько сил в нее было вложено: «Все, кончено, это уже не мое, мне это не суждено, с Небес было решено это забрать, и для меня это дело прошлого, я больше об этом не вспоминаю». Сделать это непросто, но тот, кто совершит такой переворот в своем сознании, с этого момента почувствует облегчение перед лицом происходящего. Ведь он больше не смотрит на это как на потерю, причиняющую ежеминутную боль, а как на нечто, с утратой чего он уже смирился, и чего для него больше не существует.
Именно об этом говорит Шломо: «И обратился я» - повернул свое сердце в другую сторону. Сначала сердце болело: кто станет властвовать над моими делами, мудрец или глупец, кто завладеет всем тем, ради чего я трудился и проявлял мудрость под солнцем? Но затем я обратил сердце в обратную сторону: «предать отчаянию сердце свое во всем труде» - я заранее сказал себе: будь что будет, я отказываюсь от всяких притязаний на это, словно человек, потерявший вещь и отчаявшийся ее вернуть. И тогда боль перестает терзать душу, ведь я уже отрешился от всех плодов своего труда, и пусть забирает их кто угодно.
כִּי יֵשׁ אָדָם שֶׁעֲמָלוֹ בְּחָכְמָה וּבְדַעַת וּבְכִשְׁרוֹן וּלְאָדָם שֶׁלֹּא עָמַל בּוֹ יִתְּנֶנּוּ חֶלְקוֹ גַּם זֶה הֶבֶל וְרָעָה רַבָּה׃ - Ибо бывает человек, чей труд - с мудростью, знанием и умением, а человеку, который не трудился над этим, отдаст он долю его; и это - суета и великое зло.
Одно дело, когда человек «наживает богатство неправдою, на половине дней своих оставит его»: если он вел все дела обманом и махинациями и в итоге все потерял, можно сказать: ладно, поделом ему, изначально эта прибыль не полагалась ему, и заслуженно он ее лишился. Но здесь речь идет о человеке, чей труд был с мудростью, знанием и талантом, который сам вложил во все это столько сил, а в итоге кому все достается? «А человеку, который не трудился над этим, отдаст он долю его». Книга «Имрей Шефер» объясняет: именно об этом болит сердце больше всего - что я отдаю собственную долю! Не то, о чем скажешь: «Тебе не положено, ты нажил нечестно, поэтому и потерял», - а подлинную свою долю. И если человек станет размышлять об этом, он придет к невыносимой душевной боли. Поэтому говорит Шломо: вот что приводит меня к мысли отказаться от притязаний и успокоить сердце - лучше мне не погружаться в подобные думы, ведь если я стану постоянно прокручивать их в голове, они вызовут гнев, причинят боль и доведут сердце до глубокого уныния. Поэтому «и это - суета и великое зло», и я вовсе перестаю думать об этом.
Святой Альших объясняет этот стих очень интересным образом - через призму учения о гилгуле (переселении душ), теме, которой посвящена отдельная книга. Учение о гилгулим подробно разбирает тот факт, что человек приходит в этот мир не впервые, и вполне возможно, что первое, второе и третье тело вовсе не восстанут при воскресении мертвых (тхият ха-метим), и лишь последнее тело - через сто, двести или тысячу лет - воскреснет. По этому поводу есть большой спор среди мудрецов, и подробно разбирается вопрос, кто именно восстанет. Все согласны, что если человек совершил в теле грех, за который нет воскресения из мертвых (например, давал деньги в рост под проценты), это тело точно не восстанет. Но если тело не совершило подобного греха, то, согласно традиции от Аризаля, каждое тело восстанет с той частью исправления (тикуна), которую оно осуществило: душа разделяется на множество искр, и каждое тело поднимется со своей долей. Однако по мнению Виленского Гаона (Гра) все иначе: лишь последнее тело, завершившее исправление, в конечном итоге воскреснет.
И об этом, говорит Альших, сокрушается Шломо: «Бывает человек, чей труд - с мудростью, знанием и умением...» - а кто же получит в итоге все то, ради чего он трудился в своей жизни, добавляя исправление? «...но человеку, который не трудился над этим, отдаст он долю свою». Тот, кто в конце концов завершит исправление, кто не трудился над всеми теми прежними заповедями, именно он все и получит. Душа вернется в это последнее тело, и это тело получит долю всех предыдущих. И это согласно основам мнения Гра, что встает лишь последний; либо же в ситуации, когда были причины, по которым тот человек не сможет подняться при воскресении мертвых, а душа проходила все большее очищение раз за разом, и восстанут лишь последние, а первые по определенным причинам не встанут - получается, что они трудились, усердствовали и напрягали силы ради кого-то другого.
И что значит «И это - тщета (хевель)»? Ведь кто такой человек на самом деле? Душа. А говорить: «Это получил не я, а он» - что значит «я» и что значит «он»? И то, и другое - это ты, это одна и та же душа, а главное в человеке - душа. Стало быть, сама мысль о том, будто награду получил кто-то другой, - это тоже тщета, пустая мысль. Но при поверхностном взгляде на вещи здесь действительно есть «великое зло» само по себе: человек трудился в этом теле, а в итоге именно это тело не восстанет к жизни.
В «Меам лоэз» приводится от имени автора «Кехилот Яаков» объяснение, основанное на словах книги «Ховот а-левавот», о которых уже неоднократно упоминалось: человек, говорящий лашон а-ра (злоязычие) о ближнем, передает ему часть своих заповедей. Не обязательно все - в источниках есть некоторые расхождения на этот счет, но принято считать, что он передает тому человеку часть своих заповедей. И напротив, от человека, о котором ты говорил, ты забираешь часть его грехов. И написано, что когда человек поднимется на Небеса, он замрет в изумлении: «Вот этих заповедей я не совершал, а этих грехов не делал!» Ему скажут: «Действительно, этих заповедей ты не исполнял - люди злословили о тебе, и это их заповеди. А эти грехи - ты говорил лашон а-ра о других, и это их грехи». И станет человек искать свои собственные заповеди, но не найдет их, потому что говорил злоязычие и сам передал свои заслуги другим.
Поэтому сказано: «Вот учение (торат) о прокаженном (мецора) в день очищения его». И спрашивают: при чем здесь «учение» прокаженного? Следовало бы сказать «очищение прокаженного»! Но мецора - это моци ра («извергающий зло»), тот, кто говорил лашон а-ра. А что он сделал на самом деле? Передал всю Тору, которую учил до сих пор, тому человеку, о котором злословил. И Писание говорит: когда он совершит тшуву, в день его очищения - «вот будет Тора прокаженного»: Тора, которую он учил, вернется к нему. Все, что ты передал своими злыми речами, вернется к тебе в день твоего очищения.
Исходя из этого можно объяснить плач царя Давида: «Толкуют обо мне сидящие у ворот, и поют обо мне пьющие хмельное». Сокрушается Давид: кто говорит обо мне? Ничтожные люди, завсегдатаи кабаков и пирушек. И можно спросить: а кого бы ты хотел видеть своими хулителями - великих людей поколения? Ведь лучше, чтобы о тебе судили низкие люди, чьим словам нет никакой цены! Но Давид говорит: если бы обо мне говорил великий человек, я хотя бы получил от этого пользу, приобрел бы его заслуги. Но пьяницы, у которых вовсе нет никаких заслуг, - что я получил от них, когда они злословили обо мне? Никаких заслуг я не приобрел.
И на основе этого принципа объясняется стих: «Бывает человек, чей труд - с мудростью, знанием и умением, но человеку, который не трудился над этим, отдаст он долю свою». Человеку, который вовсе не утруждал себя всем этим, но о котором ты говорил лашон а-ра, ты отдаешь свою долю. И разве это не великое зло? Разве это не колоссальная потеря: ты так тяжело трудился, а в итоге передаешь все другому человеку? И здесь стоит напомнить написанное в книге «Магид мешарим», где ангел-магид сказал автору «Бейт Йосеф»: знай, что написанное в «Ховот а-левавот» о переходе заслуг и грехов - истинная правда на Небесах. Не думай, что это лишь строгость или преувеличение, призванное потрясти человека; именно так Всевышний ведет расчет состояния человека и его заслуг.
Еще одно объяснение приводит «Меам лоэз» от имени книги «Диврей хефец» по вопросу, который неоднократно обсуждался на протяжении истории (как упоминается и в книге о снах «Мишнат ха-халомот»): о людях, которые продали свои заслуги, продали свой удел в грядущем мире (Олам а-Ба) или свою Тору. И вопрос в книгах галахических авторитетов (поским) состоит в том, имеет ли подобная сделка силу и порождает ли она реальные последствия на Небесах. Там приводится несколько историй о людях, продавших свой Олам а-Ба, и в некоторых случаях проходил раввинский суд (дин тора) о том, действительна ли продажа, и вывод был положительным: на Небесах все действительно обстоит именно так. Известен даже случай, когда умершие приходили судиться здесь, в земном бейт-дине, - целая история, в которую сейчас не будем углубляться.
Как бы то ни было, в книгах поским написано так: «Покупатель пусть не радуется, а продавец пусть скорбит». То есть тот, кто продал, имеет все причины скорбеть, а тот, кто купил, пусть не спешит радоваться. Ведь передать заслуги в нашем мире невозможно: нет такого права собственности, чтобы сказать: «Возьми эту заслугу, я отдаю ее тебе». Такое могут сделать на Небесах, но на земле это не ходовой товар, и торговать своими заслугами нельзя. Что же происходит на самом деле? Сам факт того, что человек сказал: «Я продаю тебе свои заслуги», - что он этим показал? Насколько дешев в его глазах грядущий мир, насколько ни во что он его не ставит! А тот, кто не ценит свои заповеди и добрые дела, уподобляется «сожалеющему о прежнем» (тое аль а-ришонот), для кого все это пустое, и одним этим ходом мысли он уже теряет свою награду. Покупатель - совсем не уверен, что он хоть что-то приобрел, ведь как можно купить и передать заслуги за деньги? Но вот продавец - действительно потерял.
И подобным образом приводится алаха в «Йоре деа» от имени Рабейну Йерухама: человек, изучающий Тору, может оговорить перед учебой, что передает часть своего учения другому; но после того, как он уже выучил, взять и передать заслугу невозможно. Если так, именно об этом здесь и сказано: «Бывает человек, чей труд - с мудростью, знанием и умением, но человеку, который не трудился над этим, отдаст он долю свою» - продает свою долю, свою Тору человеку, который над ней не трудился. И что же, думаешь, это принесло пользу? Об этом говорит Писание: «И это - тщета и великое зло». «Тщета (хевель)» - для покупателя: что ты купил? Тщету, пустоту, ровным счетом ничего. А что же продавец - остался хотя бы со своим товаром? Нет: «великое зло». Он навлек на себя великое зло, ведь и на Небесах эту заслугу больше не ставят ему в счет, и этот товар для него потерян. Выходит, покупатель остался с тщетой, а продавец - с великим злом, ибо пренебрег своей Торой и больше недостоин получить за нее награду.
В этом отрывке царь Шломо исследует саму мудрость. По мнению Ибн Эзры, речь идет об общечеловеческой мудрости, и в ней нет преимущества: «одна участь постигнет всех», а то, что от нее остается, забывается или оказывается заблуждением, и даже желание оставить след - суета. По мнению Раши, этот вопрос ставится даже относительно мудрости Торы, и на него дан ответ: «ибо нет памяти о мудром наравне с глупым навеки» - в этом мире конец у всех один, но в вечности различие принципиально: заслуга Авраама пребывает вовек, а Нимрод исчезает бесследно. Отсюда Шломо переходит к душевной боли от трудов, которые перейдут другим, и учит двум правилам: сама мысль «что будет с этим после меня» - пустая тщета, ведь там тебя это уже действительно не будет волновать; а чтобы не погрузиться в скорбь, нужно «привести сердце в отчаяние», то есть отвлечь мысли от утраты и смириться с ней. И во всем этом звучит одна фундаментальная основа: подлинную ценность имеет лишь вечность - Тора, заповеди и заслуги, - и потому необходимо хранить их и дорожить ими, не растрачивая их на злоязычие и не пренебрегая ими, ведь все остальное - суета и погоня за ветром.